«У Зеленского есть возможность дать команду своим войскам…
У него есть крайняя возможность нормально вывести войска».
Андрей Колесник, член комитета Государственной думы по обороне
29 августа 2026 года
Владимир Зеленский пришёл к власти в 2019 году с одним из самых сильных политических мандатов в истории постсоветской Украины. Одним из главных его обещаний было прекращение войны на Донбассе. Первые действия нового президента доказывают, что это обещание он собирался выполнять всерьёз. Осенние месяцы 2019 года стали периодом форсированного поиска переговорной конструкции: Киев официально согласился на «формулу Штайнмайера», провёл болезненное разведение войск в Станице Луганской, Золотом и Петровском, осуществил масштабный обмен пленными и добился проведения Парижского саммита Нормандской четвёрки — первого за три года. Это было прямое вмешательство президента в процесс, который до него годами двигался по инерции.
Проблема обнаружилась очень быстро. Президент получил должность, аппарат, парламентское большинство и формальное руководство силовым блоком, но не получил вместе с ними безусловного контроля над организованной вооружённой силой. В государстве уже существовали структуры и среды, политический вес которых возник не из президентского назначения и потому не мог быть аннулирован президентским увольнением.
Предел монополии
Осенью 2019 года Зеленский приехал в район разведения сил в Золотом и столкнулся там с вооружёнными ветеранами и представителями добровольческой среды, выступавшими против отвода подразделений. Из той перепалки чаще всего вспоминают фразу «я не лох», хотя для понимания устройства власти значительно важнее другое произнесённое им предложение: «Я президент этой страны».
В нормально работающей вертикали такую фразу не требуется произносить как аргумент. Если вооружённая структура встроена в государственную систему, решение верховного командования проходит по цепи подчинения. Если она находится вне этой цепи, государство должно обладать достаточной силой, чтобы подавить саботаж. В Золотом президент оказался перед средой, сопротивление которой нельзя было снять одним приказом. Разведение в результате состоялось, но сам способ его достижения показал институциональный предел: в вопросе применения вооружённой силы существовали акторы, способные превращать решение главы государства из безусловного приказа в предмет политического торга.
Монополия на насилие перестаёт быть монополией не тогда, когда возникает второе правительство или альтернативная армия, а тогда, когда несколько центров организованной силы получают возможность самостоятельно определять, какие решения верховной власти они готовы исполнять, а какие способны блокировать, делая их критически дорогими для государства.
Власть факта
После 2014 года на Украине возникло множество добровольческих подразделений и ветеранских сетей, значительная часть которых позднее была юридически интегрирована в государственные силовые ведомства — как это произошло с полком «Азов» в составе Нацгвардии или структурами «Правого сектора» в ВСУ. Но формальное включение в состав ведомств не уничтожает автоматически прежнюю систему связей. Подразделения сохраняли собственный рекрутинг, независимые источники финансирования через аффилированные фонды и мощные политические надстройки вроде «Национального корпуса» Андрея Билецкого, которые действовали как автономные центры принятия решений.
Вопрос «в каком ведомстве числится подразделение?» вторичен. Главный критерий власти: способен ли министр отдать этому подразделению обязательный приказ, исполнение которого не зависит от позиции его фактического командира или политического покровителя. Если ответ отрицательный, центральная власть контролирует не всю вооружённую систему, а лишь собственную её часть.
Такая архитектура не требует единого заговора. Разные командиры и организации могут конфликтовать между собой, не образуя единой оппозиционной вертикали. Для паралича президентских решений этого достаточно: каждый из них способен в своей области установить предел государственному приказу. Украинская система после 2014 года представляла собой сложную конструкцию, где легальная государственная власть сосуществовала с «властью факта».
Иллюзия «волевого решения»
Из этого вытекает принципиальная ошибка обычного разговора о Зеленском. Вопрос «почему президент не закончил войну?» изначально предполагает, что возможность закончить её находилась исключительно в его распоряжении. Но прекращение войны — это не заявление по телевидению. Это способность обеспечить фактическое прекращение организованного применения оружия всеми структурами на своей стороне фронта.
Если президент способен приказать регулярной армии прекратить огонь, но не способен принудить к этому неподконтрольные вооружённые центры, он не обладает полнотой власти для завершения конфликта. Широта конституционных полномочий в этой точке значения не имеет. Локальное разведение сил в Золотом ещё в 2019 году потребовало учитывать сопротивление среды, считавшей себя вправе определять допустимые границы компромисса. При попытке заключить полноценное политическое соглашение цена такого сопротивления стала бы несравнимо выше.
Это не означает, что президент лишён рычагов управления. Напротив, власть Зеленского проявляется абсолютно свободно там, где решения не вступают в конфликт с организованной силовой средой. Весной 2023 года государство без проблем институционализировало вытеснение русской культурной традиции законом о «деколонизации»: в городах беспрепятственно прошёл массовый демонтаж памятников Пушкину и Екатерине II, переименование тысяч улиц, изъятие из публичного пространства табличек Булгакова и формирование нового пантеона национальных героев.
Такая символическая деятельность может вызывать международную критику или раскалывать общество, но она не требует ломать сопротивление вооружённого аппарата. Снести памятник значительно проще, чем заставить командира добровольческого формирования признать территориальный компромисс только потому, что президент подписал документ о прекращении огня.
Цена разворота
Большая война после 2022 года сделала этот механизм ещё жёстче. Зеленский усилил контроль над официальной вертикалью, но фронт создал гигантский слой командиров и организаций, чей политический вес не зависит от президентского назначения. Министра можно уволить, главнокомандующего — заменить. Но невозможно кадровым указом обнулить организационный авторитет полевого командира, политическую структуру ветеранской сети или сформированный культ принесённых жертв.
Для паралича мирных инициатив не требуется, чтобы все военные выступали против любого компромисса. Достаточно организованного вооружённого меньшинства, способного превратить конкретное соглашение в триггер внутреннего силового конфликта. Именно здесь проходит реальная граница власти Зеленского: попытка закончить войну на условиях, которые значимая часть силовой среды считает капитуляцией, создаёт не электоральный риск, а угрозу вооружённого мятежа.
Для блокировки мирных инициатив этой среде даже не нужно действовать скрытно: красные линии были публично обозначены ещё осенью 2019 года. Тогда экс-лидер «Правого сектора» Дмитрий Ярош открыто пообещал, что в случае предательства Зеленский «будет висеть на Крещатике», Андрей Билецкий угрожал перебросить в Золотое десять тысяч бойцов вопреки приказам Генштаба, а действующие военные записывали видео с напоминаниями о том, что рядом с президентом может «случайно взорваться граната». Инстинкт самосохранения государственного аппарата сам откорректировал политический курс после демонстрации этих ограничителей.
Ловушка персонализации
Эта институциональная конструкция делает бессмысленными призывы физически устранить Зеленского для «остановки механизма войны». Логика таких призывов строится на иллюзии, что президент является единственным источником продолжения конфликта. В реальности военная политика воспроизводится системой, состоящей из армейской вертикали, независимых силовых структур, ветеранских сетей и железобетонной военной идеологии. Физическая ликвидация устраняет только первое лицо.
Преемник Зеленского после его убийства получил бы ещё более узкий коридор для переговоров: любая попытка компромисса после теракта против главы государства немедленно считывалась бы аппаратом как капитуляция под силовым давлением. Сложный механизм пытаются заменить одной фамилией, но уничтожение президента не уничтожает систему, в которой он работает. События 2019 года доказали, что даже в момент максимальной электоральной легитимности Зеленский уже не являлся единственным центром, определявшим допустимый курс в вопросе Донбасса.
Ответственность президента нельзя выводить исключительно из должности; она возникает там, где существовал реальный выбор и физическая возможность обеспечить иной результат. Если формальное решение находилось в его компетенции, но практически не могло быть исполнено без внутреннего вооружённого столкновения и потери контроля над государством, приписывать ему единоличное авторство происходящего означает подменять жёсткую физику власти удобной юридической схемой.
Чтобы ответить на вопрос, что на самом деле зависело от Зеленского, необходимо провести теневой аудит украинской вооружённой власти. Нужно установить, в какой мере интегрированные соединения — вроде переформатированной из ДУК «Правый сектор» 67-й бригады — сохраняли аппаратную автономию, какие финансовые потоки обеспечивали их независимость от Минобороны и как именно саботировались приказы официальной вертикали, когда они вступали в конфликт с внутренней идеологией подразделений.
Если украинское государство обладало единой монополией на организованное насилие, ответственность президента за провал мирного урегулирования абсолютна. Но если такой монополии не существовало, сама формула «Зеленский решил продолжать войну» становится институционально неграмотной. В 2019 году он невольно описал масштаб проблемы фразой «Я президент этой страны». Юридически это было бесспорно. Политически вопрос состоял в том, было ли в Украине достаточно быть просто президентом, чтобы гарантировать исполнение приказа об остановке войны.
Комментарии