Представьте простую и страшную ситуацию: в вашу квартиру врываются чужие люди. Вы не знаете, чего они хотят — ограбить, искалечить или убить. Знаете только, что они уже внутри, ведут себя агрессивно, а времени спокойно выяснять их намерения у вас нет. Если под рукой оказалось оружие, решение приходится принимать сейчас, исходя не из того, что следствие установит через год, а из того, что вы видите и понимаете в эту минуту.
Потом все пойдет по накатанной. Приедет полиция, следователь измерит расстояние, эксперт восстановит траекторию пули, прокурор изучит показания. Через год судья станет выяснять, нельзя ли было ограничиться одним выстрелом, отойти, подождать ещё несколько секунд. Такая работа необходима, иначе вместо права останется одна сила. Но у следователя и судьи есть огромное преимущество перед человеком, который был в комнате: они знают, чем всё закончилось.
Человек защищается, когда будущего ещё нет. Судят его тогда, когда будущее уже стало прошлым и аккуратно подшито к делу. Эту простую разницу часто упускают, когда события 2014 года на Украине разбирают задним числом.
Сегодня всё удобно разложено по юридическим полкам: Конституция, процедура импичмента, территориальная целостность, международные договоры, признанные границы, право на самоопределение. Всё это существует и имеет значение. Только человек, живший тогда в Крыму или Донбассе, никакой папки с итогами перед собой не имел. Он находился внутри происходящего и понятия не имел, чем всё закончится.
К февралю Майдан давно перестал быть только мирным протестом людей, которым осточертела прежняя жизнь и которые связывали Европу с надеждой на другую. Противостояние стало кровавым. Погибали протестующие, погибали сотрудники правоохранительных органов, горели здания и покрышки, звучали выстрелы. Кто стрелял, кто первым перешёл черту и кто за что отвечает — всё это необходимо расследовать отдельно. Но человеку, наблюдавшему происходящее из Крыма, было видно главное: прежний политический порядок разваливается на глазах.
А затем Янукович бежал. Не ушёл в отставку, не передал власть преемнику после выборов — бежал из страны, считая угрозу собственной безопасности реальной. Полноценная конституционная процедура импичмента завершена не была. Верховная Рада воспользовалась другой формулой — «самоустранение» президента — и уже в этой обстановке началась передача власти.
К самому Януковичу можно относиться как угодно. Для этого разговора неважно, был он хорошим президентом или плохим. Важно другое: человек, занимавший пост законно избранного президента, бежит на фоне кровавого политического кризиса, а прежний порядок передачи верховной власти ломается по ходу событий.
Для меня прежнее украинское государство в этот момент закончилось.
Речь не о том, перестали ли работать министерства, заседать парламент и ходить на службу чиновники. Конечно нет. Но государство держится не только на учреждениях. Оно держится ещё и на признании права одной власти принимать обязательные решения для миллионов других людей. Президент может быть ненавистен, парламент можно считать сборищем негодяев, правительство — коррумпированным, но до определённой черты сохраняется сам порядок, по которому эта власть существует.
В феврале 2014 года этот порядок оказался сломан. Победившая сторона могла считать новую власть законным продолжением украинского государства. Но было бы странно требовать, чтобы люди в совершенно другой части страны автоматически воспринимали произошедшее точно так же.
Здесь появляется более общий вопрос: где вообще заканчивается формальное право требовать подчинения?
Отец имеет законные права в отношении несовершеннолетнего ребёнка. Но если пьяный отец избивает сына и это видит милиционер, он не станет ждать окончания побоев из уважения к родительским полномочиям. Право воспитывать ребёнка не включает права калечить его.
Государство и семья, конечно, несопоставимы буквально. Но этот бытовой пример обнажает простую проблему: само наличие формального права ещё не означает права делать с человеком всё, что угодно. Фраза «эта территория принадлежит государству» отвечает на вопрос о государственной принадлежности территории, но сама по себе не отвечает на вопрос, насколько далеко власть вправе зайти в принуждении людей, которые перестали её признавать.
Именно с этой точки я смотрю на Крым.
Нелепо представлять полуостров территорией, население которой годами совершенно естественно ощущало себя частью украинского политического проекта, а затем в феврале 2014 года его мнение мгновенно переломили под дулами автоматов. Пророссийские настроения в Крыму существовали задолго до Майдана. Там была своя историческая память, преимущественно русскоязычная среда, Севастополь, Черноморский флот, многолетние споры об автономии, отношениях с Россией и военной ориентации Украины.
Были и протесты против сближения с НАТО и присутствия западных военных. Всё это существовало ещё тогда, когда никто не знал ни будущего Майдана, ни будущего крымского референдума.
Поэтому после бегства Януковича людям в Крыму не требовалось проводить юридический семинар, чтобы решить, имеют ли они право испугаться. Они видели кровавый кризис в Киеве, видели слом прежнего порядка, видели националистические силы среди победителей Майдана и знали собственное отношение к России и к новому политическому курсу. Перед ними стоял вполне практический вопрос: готовы ли они подчиниться власти, которой не доверяют и от которой ожидают опасности.
Для очень многих ответ был отрицательным.
Об этом важно помнить ещё и потому, что наличие российских военнослужащих и собственная воля крымчан постоянно смешиваются в один вопрос. Россия обеспечила силовую сторону процесса и сделала крымский выбор практически осуществимым. Без этого Киев, вероятно, располагал бы возможностью попытаться восстановить контроль над полуостровом силой. Но российское присутствие отвечает прежде всего на вопрос о том, как произошло отделение Крыма. Оно не отвечает автоматически на другой вопрос — чего хотели сами жители полуострова.
Можно помочь человеку сделать то, чего он хотел и до твоего появления. Сам факт помощи не уничтожает его собственную волю.
Крымчане принимали решение раньше Одессы, раньше большой войны в Донбассе и, разумеется, раньше 2022 года. Они не обладали нашим знанием последующих лет. Перед ними были события февраля 2014-го и собственная оценка того, чем эти события могут для них закончиться.
Поэтому Одесса для меня важна не как причина крымского решения. Хронология этого не позволяет. Она важна как последующее событие, показавшее, что страх перед физическим политическим насилием не был фантазией.
2 мая противостояние в Одессе закончилось массовой гибелью людей. Были уличные столкновения, огонь, Дом профсоюзов, погибшие внутри здания, люди, выпрыгивавшие из окон, избиения тех, кому удалось выбраться. Потом последовали годы споров о причинах, виновных и качестве расследования.
Я не утверждаю, что в Симферополе обязательно произошло бы то же самое. Этого никто не знает и знать не может. Но после Одессы уже невозможно было говорить, что само представление о политическом насилии с человеческими жертвами существовало лишь в воображении испуганных крымчан.
И здесь снова возникает логика необходимой обороны. Хозяин квартиры никогда не сможет доказать, что ворвавшийся человек через тридцать секунд обязательно убил бы его. Если бы он дождался абсолютного доказательства, возможно, защищаться было бы уже поздно. Смысл обороны именно в том и состоит, что решение приходится принимать раньше результата.
Крым этот риск на себе не проверил.
Донбасс оказался в другой ситуации.
За годы войны первоначальная картина почти исчезла под всем тем, что произошло позднее. Сегодня начало конфликта нередко выглядит как готовое противостояние Киева и людей, которые с первой минуты хотели только одного — отделиться и уйти в Россию. Весной 2014 года пространство требований было значительно шире. Звучали идеи федерализации, автономии, расширения полномочий регионов, языковых гарантий, перераспределения финансовых полномочий.
Одновременно уже происходили захваты административных зданий, появлялись вооружённые группы, росло внешнее вмешательство. Этого тоже нельзя вычёркивать. Но наличие вооружённых людей не отменяет того, что существовал период, когда политический конфликт ещё содержал промежуточные варианты решения.
Мне до сих пор трудно понять, почему с этой частью общества нельзя было разговаривать значительно дольше и упрямее. Государство, только что пережившее тяжелейший слом в центре, нуждалось прежде всего в восстановлении доверия регионов, которые перестали признавать новый центр. Вместо этого пространство политических вариантов быстро сужалось, пока спор о полномочиях и устройстве государства не превратился в войну.
А война очень быстро создаёт собственную необратимость. После первых погибших договариваться всегда труднее, после сотых — ещё труднее, а через несколько лет уже почти никто не помнит, о чём можно было договориться до первого выстрела.
У России в крымских событиях была своя мотивация, и её не следует смешивать с чувствами жителей полуострова. Россия — не испуганный хозяин квартиры. Это крупная военная держава с флотом, разведкой, армией и вполне рациональными представлениями о собственной безопасности.
Севастополь имел для неё стратегическое значение. Украина много лет сближалась с Западом, а ещё в 2008 году НАТО заявило, что Украина и Грузия в будущем станут членами альянса. Потом этот процесс ускорялся, замедлялся, политически откатывался назад, но сама перспектива существовала.
После февральского слома Москва должна была оценивать, что произойдёт дальше с Севастополем, российским флотом и военным балансом на Чёрном море. Никто не мог тогда знать, появятся ли в будущем в Крыму силы НАТО. Но для серьёзного государства сама возможность подобного развития событий уже является фактором, который нельзя просто вычеркнуть из расчёта.
Таким образом, в одной исторической точке сошлись две разные мотивации. Значительная часть крымчан не хотела оставаться под властью нового Киева. Россия не хотела рисковать своим стратегическим положением в Крыму. Это не один и тот же мотив, но в феврале–марте 2014 года они совпали практически.
После этого спор обычно упирается в международное право. Есть признанные границы, есть позиция Генеральной Ассамблеи ООН, есть международное непризнание изменения статуса Крыма. Всё это составляет существенную часть правовой картины.
Но правовая квалификация не исчерпывает исторического события. Она не отвечает за нас на вопросы о настроениях крымчан, о сломе легитимности в Киеве, о восприятии угрозы и о стратегических интересах России. Она описывает один уровень реальности, но не все остальные.
Кроме того, международное право последних десятилетий существовало вовсе не в стерильном мире одинаково соблюдаемых правил.
В 2003 году Соединённые Штаты и их союзники вторглись в Ирак. Одним из главных публичных обоснований была угроза оружия массового уничтожения, тех запасов которого затем не нашли. Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан позднее прямо говорил, что война не соответствовала Уставу ООН.
Ирак не делает автоматически правым любое последующее действие России. Такой аргумент был бы слишком примитивным. Но Ирак показывает другое: крупнейшие государства и до Крыма неоднократно принимали решения, исходя не только из буквы международного права, но и из собственной оценки угроз, безопасности и политической необходимости.
Поэтому невозможно всерьёз описывать современный международный порядок как систему, в которой десятилетиями все свято соблюдали правила, а затем появилась Россия и впервые принесла в него силу и государственный интерес. Такого мира просто не было.
Право необходимо. Без него остаётся только сила. Но международная политика никогда не состояла из одного права: рядом с договорами всегда существовали армии, союзы, экономическое давление, интересы и способность сильного государства заставить остальных учитывать собственные красные линии.
Именно поэтому разговор о Крыме мне трудно начинать только с вопроса, какую статью нарушила Россия. Сначала необходимо восстановить саму ситуацию.
В Киеве произошёл кровавый политический слом, законно избранный президент бежал, значительная часть населения Крыма не признала возникшую власть своей и давно тяготела к России. На полуострове находилась ключевая российская военная база, а Москва видела перспективу дальнейшего движения Украины к НАТО. Всё это происходило одновременно.
Можно считать российское решение неправильным, опасным, чрезмерным. Можно спорить о процедуре референдума и применении силы. Но представить произошедшее беспричинным нападением на совершенно устойчивую страну, где население Крыма спокойно жило под бесспорно признанной им властью и не желало никаких перемен, можно только после удаления значительной части самого события.
Здесь и возвращается первоначальный пример с необходимой обороной. Он не превращает уголовный кодекс в международное право и не доказывает автоматически правоту какой-либо стороны. Он нужен для понимания положения человека во времени: следователь приходит после, а решение принимается до, когда исход ещё неизвестен.
В этом временном разрыве помещается очень многое. Страх может быть преувеличенным, реакция — чрезмерной, человек может ошибиться и сделать больше, чем требовала реальная опасность. Само чувство угрозы ещё не делает любой поступок правильным.
Но существует и обратная крайность: требовать сначала неопровержимого подтверждения худшего сценария и только потом позволять защищаться. Такое доказательство нередко появляется тогда, когда защищаться уже поздно.
В феврале 2014 года крымчане не знали Одессы, не знали будущей войны в Донбассе и не знали того, что случится в 2022 году. Они знали Украину, которую видели перед собой: кровь на улицах Киева, бегство президента, слом прежнего порядка, радикальные силы среди победителей и новую власть, которой многие из них не доверяли.
Они могли неправильно оценивать будущее. Человек вообще часто ошибается.
Но требовать от них сначала дождаться насилия, чтобы убедиться, что опасность достаточно реальна, — странное требование.
Сегодня судить значительно проще. Прошли годы, накопились документы, решения судов, доклады, исследования. Мы знаем последствия и поэтому незаметно начинаем приписывать людям прошлого собственное сегодняшнее знание.
Так происходит и в обычном уголовном деле. В комнате давно тихо, экспертиза закончена, схема нарисована, и судья способен довольно точно определить, где человек должен был остановиться. Возможно, иначе суд и не может работать.
Но прежде чем объяснять человеку задним числом, сколько ещё времени ему следовало потерпеть и подождать, остаётся один простой вопрос:
а вы сами были в той комнате?
Комментарии