Фраза «Украины не будет» звучит как угроза. Как злорадство человека, который ждёт исчезновения чужой страны. Но для меня Украина никогда не была чужой.
Это страна, в которой я вырос, где жили мои родные, где прошла значительная часть моей жизни. Поэтому, когда я говорю, что Украины не будет, я не выражаю ни радости, ни надежды. Я пытаюсь назвать процесс, который, на мой взгляд, уже произошёл или близок к завершению.
Государство может ещё долго сохранять своё название. У него могут оставаться правительство, армия, дипломатические представительства, флаг и место в международных организациях. На карте по-прежнему будет обозначена территория.
Но страна — это не только территория.
Страна существует до тех пор, пока разные люди считают её общим домом. Пока между ними сохраняются хозяйственные, человеческие и исторические связи. Пока рабочий, учитель, инженер, военный и пенсионер понимают, что принадлежат не просто одной административной единице, а некоторому общему целому.
Именно этого общего целого я сегодня не вижу.
Война не создала этот распад с нуля. Она обнажила его, ускорила и довела до состояния, после которого возвращение к прежней жизни становится почти невозможным. Раздор между регионами, языками, историческими представлениями и политическими предпочтениями существовал давно. Но государство не попыталось соединить эти различия в общий проект. Оно всё чаще выбирало одну часть общества и объявляло другую подозрительной, неправильной или исторически чужой.
Поэтому вопрос уже не только в том, где пройдёт граница после войны и сколько денег будет обещано на восстановление.
Вопрос в другом: кого и что собираются восстанавливать?
Днепропетровск и Тула
В 1994 году я ехал из Днепропетровска в Серпухов. Чтобы не тащиться через Москву, нужно было выйти в Туле и пересесть на местную электричку.
Вот эту Тулу я запомнил.
Я выехал из Днепропетровска — города зелёного, большого, устроенного. Каждый район там жил почти самостоятельно. Рядом с домами были магазины, поликлиники, больницы, родильные дома, бассейны. Строились новые жилые массивы.
Я помню, как ещё в середине восьмидесятых мой отец увольнялся из армии. Люди получали квартиры. Не только начальники или какие-то избранные. Получали военнослужащие, получали рабочие, обычные семьи.
Конечно, были очереди, дефицит, хамство, вечная зависимость от чиновника. Я уже говорил об этом и не собираюсь теперь рисовать советскую открытку.
Но город был живой. Он рос. В нём строили.
А в Туле я вышел — и не понял, куда попал.
Ощущение было такое, словно немцы ушли оттуда позавчера. Серый вокзал, разбитые дороги, запущенность. И люди показались такими же серыми. Не хуже украинцев и не лучше — просто люди, которых давно приучили жить среди этой серости и ничего другого особенно не ждать.
Меня тогда поразило даже не то, что один город оказался красивее другого. Поразила разница между ними.
Днепропетровск — крупный украинский промышленный город. Тула — старый русский город, совсем не на краю света. Однако выглядело всё так, будто именно Украина была богатым центром, а Россия — забытой окраиной.
Я тогда никаких расчётов не делал и союзные бюджеты не изучал. Я просто видел перед собой результат.
Украина в Советском Союзе не была нищей республикой, из которой Москва вывозила последнее. В ней строили огромные заводы, институты, училища, новые районы. Развивали города. Вкладывали в них очень много.
Но всё это строилось не как отдельная украинская экономика.
Завод ведь не задумывался, где кончается одна республика и начинается другая. Ему что-то привозили, он сам что-то производил и отправлял дальше. Всё это считалось внутренней работой одной страны.
Система была неповоротливая, бюрократическая, иногда совершенно безумная. Но пока она существовала целиком, заводы работали внутри неё.
А потом страну разделили.
И здесь, по-моему, случилось удивительное. Решили, что государство теперь отдельное, а хозяйство почему-то должно продолжать жить по-старому.
Но завод не понимает, что такое независимость. Ему нужен металл, нужна энергия, нужны детали, нужен тот, кому отправят готовую продукцию. Если всё это осталось по разные стороны новой границы, одним флагом проблему не решишь.
Украина стала отдельным государством, но ещё долго жила за счёт хозяйства, которое создавалось не для отдельной Украины.
И многим казалось, что иначе и быть не может.
Граница
После появления границы между Украиной и Россией я занимался перевозками между двумя странами. Поэтому здесь я говорю не о теории.
Предприятия ещё были связаны друг с другом. Они не могли мгновенно остановиться, забыть прежних поставщиков и найти новых. С одного предприятия на другое продолжали везти товар. Люди пытались сохранить работу хотя бы в том виде, в каком она ещё оставалась.
И вот между ними появилась таможня.
Понятно, что у отдельного государства должна быть граница. Должны быть документы, проверка, свои правила.
Но я видел, во что это очень быстро превратилось.
Фуры задерживали. К документам придирались. Появлялись всё новые требования. С людей брали взятки. Иногда складывалось впечатление, что груз перехватывают не для проверки, а потому, что на нём можно заработать.
Человек вёз товар не контрабандистам и не подпольному рынку. Он вёз его с одного работающего предприятия на другое. Но теперь между двумя заводами стоял таможенник и решал, поедет машина дальше или нет.
Вот так прежнее общее хозяйство и начало расползаться.
Не потому, что утром перестали существовать все заводы. Они ещё существовали. Не потому, что люди разучились работать. Они продолжали работать.
Просто на каждой дороге появилось слишком много желающих заработать не на производстве, а на том, чтобы остановить чужую работу.
Фура стоит — значит, кто-то торопится. А если торопится, с него можно что-нибудь получить.
Когда это превратилось уже в беду, Россия со своей стороны тоже ввела жёсткий таможенный контроль.
И сразу возникло возмущение: а нас за что?
Вот этого я тогда не понимал и сейчас не понимаю.
На украинской стороне можно было задерживать российский груз, брать деньги, ставить препоны — и это воспринималось почти как нормальный порядок новой независимой жизни. Но когда Россия со своей стороны ввела такой же жёсткий контроль, оказалось, что она душит Украину.
Мне здесь всегда вспоминалась фраза Остапа Бендера о Паниковском:
«Он хотел жить за счёт общества, но общество было с ним не согласно».
Украина хотела быть отдельной. Это её право. Но отдельность имеет цену.
Нельзя поставить таможню, объявить прежнюю страну чужой и одновременно ждать, что всё остальное останется как раньше: рынок, поставки, цены, отношения между предприятиями.
Однако именно этого и ждали.
А когда прежние условия стали исчезать, никто не хотел произносить простую вещь: мы сами разделили то, что раньше работало вместе.
Гораздо легче было сказать, что во всём виновата Россия.
Тогда уже не нужно было разбираться, почему груз застревает на границе, почему предприятие теряет партнёра, почему людям, которые ещё пытались сохранить старые связи, создают невыносимые условия.
Ответ был готов заранее: нам мешают.
Из этого ответа постепенно и начала вырастать новая украинская идея. Не идея о том, что именно страна будет строить и как собирается жить, а объяснение, почему построить ничего не получилось.
Россия не дала.
Когда вместо идеи появился враг
Фраза оказалась очень удобной.
Она объясняла почти всё и при этом ничего не требовала от того, кто её произносил. Не нужно было разбираться, почему остановилось предприятие, кто растащил оставшееся имущество, куда исчезли деньги и почему десятилетия независимости не привели к обещанному благополучию.
Россия не дала.
Но независимое государство рано или поздно обязано объяснить, ради чего оно существует.
Граница, герб, флаг и гимн ещё не составляют государственную идею. Это только признаки государства. За ними должна находиться общая жизнь.
Человек должен понимать, где он будет работать, чему учить детей, на что жить в старости. Житель Кременчуга, Львова, Харькова, Одессы или Донецка должен чувствовать, что государство обращается и к нему тоже, а не требует сначала доказать свою правильность.
Вот такого общего ответа Украина не нашла.
Сначала людям пообещали, что после освобождения от Советского Союза жизнь почти автоматически станет западной. Запад представлялся огромной витриной, за которой всё уже приготовлено: хорошие автомобили, полные магазины, красивые дома, свобода передвижения.
О том, сколько нужно работать для такой жизни, сколько платить по долгам и откуда вообще берётся общественное богатство, говорили гораздо меньше.
Казалось, достаточно отвернуться от Москвы и повернуться к Европе.
Пройдёт немного времени — и мы заживём так же.
Время шло, а обещанная жизнь не наступала. Заводы старели, предприятия закрывались, люди уезжали, население беднело. Но признать, что сама схема была ошибочной, становилось всё труднее.
Слишком многое уже было поставлено на эту веру.
Тогда изменилось объяснение прошлого.
Если сегодняшняя бедность не похожа на обещанную свободу, значит, во всём виновато то, что было раньше. Украина объявлялась не развитой частью общей страны, а колонией. Заводы будто бы не строили, а использовали для порабощения. Общая культура становилась исключительно навязанной. Русский язык, на котором говорили миллионы людей, всё чаще представляли не как часть их собственной жизни, а как следствие насилия.
Получалось удобно.
Чем хуже становилась настоящая жизнь, тем страшнее нужно было изображать прежнюю. Иначе человек мог спросить: если нас только грабили и подавляли, откуда взялись города, заводы, школы, институты, больницы, электростанции и квартиры, которые теперь постепенно исчезают?
На этот вопрос отвечать не хотелось.
Гораздо проще было объявить всё советское и русское изначально чужим.
Но Украина никогда не была однородной. В разных её частях люди по-разному говорили, по-разному помнили войну, по-разному относились к России, Польше, Советскому Союзу и собственной истории.
Само по себе это не должно было привести к катастрофе. Большие страны вообще редко бывают однородными.
Задача государства заключалась в том, чтобы дать этим людям возможность оставаться разными и при этом жить вместе.
Однако государство всё чаще начинало определять правильного украинца.
Правильный украинец должен был говорить на правильном языке, помнить правильных героев, правильно относиться к России и всё меньше задавать вопросов о том, почему его собственная жизнь становится хуже.
Русскоязычный человек мог родиться на Украине, прожить там всю жизнь, работать на украинском предприятии, растить детей и считать эту землю своей. Но постепенно ему стали объяснять, что одной прожитой жизни недостаточно. Нужно ещё подтвердить политическую и историческую благонадёжность.
Язык переставал быть способом общения. Он становился проверкой на верность.
Память тоже становилась проверкой.
Если твой дед воевал в Красной армии, если в семье праздновали Победу, если ты вырос на русском языке и никогда не воспринимал Россию как совершенно чужую страну, сама твоя биография мешала новому объяснению истории.
Для полного разрыва с прошлым понадобились другие герои.
Герои разрыва
Так на государственный уровень начали поднимать Бандеру, Шухевича и других деятелей радикального украинского национализма.
Конечно, они не появились из пустоты. В западной части Украины существовала своя историческая память, свои политические движения и свои счёты с советской властью. Но одно дело — существование региональной памяти. И совсем другое — когда её начинают предлагать всей стране как обязательную.
Для Кременчуга, Днепропетровска, Харькова или Одессы эти люди никогда не были естественными героями. Они не строили эти города, не создавали их предприятия, школы и больницы. Они принадлежали к другой исторической среде.
Именно поэтому они оказались удобны.
Они обозначали разрыв.
Если новым героем становился человек, вся политическая биография которого была связана с борьбой против Советского Союза и России, прежняя общая история автоматически превращалась в ошибку. Люди, продолжавшие считать эту историю своей, становились неправильными украинцами.
Ради нового героического образа приходилось отодвигать в сторону неудобные страницы: политическое насилие, этническую ненависть, сотрудничество части националистического движения с нацистской Германией, участие связанных с ним формирований в преступлениях против мирных людей.
Не каждый человек, называвший Бандеру героем, сознательно одобрял всё это. Многие просто принимали предложенный символ независимости, не желая разбираться в подробностях.
Но механизм работал именно так. Сначала принимается герой как знак разрыва с прежним миром. Потом всё, что мешает его образу, объявляется вражеской пропагандой.
Так появился лозунг:
«Бандера прийде — порядок наведе».
Если вдуматься, в нём есть что-то почти мистическое.
Человек давно умер. Он не может восстановить завод, выплатить пенсию, построить дорогу или прекратить коррупцию. Но он должен «прийти» и навести порядок.
Какой именно порядок — не объяснялось.
Само имя заменяло содержание.
Бандера был нужен не для того, чтобы объяснить, как будет жить страна. Он был нужен, чтобы указать, с кем страна должна окончательно порвать.
То же происходило и с лозунгами вроде:
«Москаляку на гиляку».
Маргинальные выкрики бывают в любом обществе. Всегда найдётся человек, готовый прокричать что-нибудь дикое.
Опасность начинается не тогда, когда такой человек существует.
Она начинается тогда, когда окружающие перестают испытывать отвращение к его словам. Когда лозунг повторяют на площади, печатают на плакате, произносят перед камерой, а затем объясняют, что это шутка, эмоция или понятная реакция на историческую обиду.
Ненависть редко входит в общество сразу как официальная норма.
Сначала её позволяют. Потом оправдывают. Потом к ней привыкают.
А затем начинают считать проявлением патриотизма.
Я не утверждаю, что вся Украина жила этими лозунгами. Это было бы неправдой. Миллионы людей их не разделяли. Многие испытывали отвращение. Многие просто старались не вмешиваться.
Но люди видели, как прежде невозможные слова становятся допустимыми. Видели, как язык всё чаще используется для разделения своих и чужих. Видели, как исторические фигуры, связанные с радикализмом и насилием, превращаются в государственные символы.
И продолжали жить.
Кто-то боялся потерять работу. Кто-то считал, что политика его не касается. Кто-то убеждал себя, что всё это временно и до серьёзных последствий не дойдёт.
Но такие вещи редко остаются только словами.
Если государство годами объясняет человеку, кто его исторический враг, рано или поздно появляется тот, кто предлагает перейти от объяснений к действию.
Когда лозунг входит с оружием
Одним из таких людей стал Александр Музычко — Сашко Билый.
Он важен для этой истории не потому, что был единственным вооружённым радикалом и даже не потому, что обладал каким-то исключительным политическим весом.
Он показал другое.
Человек с оружием мог войти в государственное учреждение, унижать представителя закона, вести себя так, будто за ним стоит сила, более серьёзная, чем сама власть.
И некоторое время это воспринималось не как окончательный распад порядка, а почти как проявление революционной справедливости.
Вот тогда лозунг перестаёт быть просто лозунгом.
Он входит в помещение вместе с вооружённым человеком.
После 2014 года среди части украинских вооружённых формирований стала заметна символика, слишком хорошо напоминавшая знаки нацизма и СС. Её называли древней, переосмысленной, вырванной из другого исторического контекста.
Но для меня вопрос был проще.
Зачем человеку, который утверждает, что защищает свободу и европейские ценности, вообще нужен символ, неизбежно вызывающий память о нацизме?
Почему государство не провело ясной границы? Почему не сказало: нам не нужны эти знаки, нам не нужны люди, которые строят политическую принадлежность на расовой или национальной ненависти?
Вместо этого слишком часто начинались объяснения.
А когда зло приходится бесконечно объяснять, оно постепенно перестаёт восприниматься как зло.
Сначала вооружённые радикалы были полезны. Потом они стали частью войны. Потом общество привыкло, что рядом с государственными символами могут находиться знаки и лозунги, которые ещё недавно считались совершенно невозможными.
Так ненависть становилась не врождённым свойством людей, а общественной привычкой.
Её выращивали. Ей находили историческое оправдание. Её политически вознаграждали.
И в какой-то момент человек уже не замечал, что говорит словами, от которых ещё недавно сам бы отшатнулся.
Деньги, которые ничего не строят
Моя мать часто спрашивает: Украине дают огромные деньги — почему же ничего не восстанавливается?
Вопрос понятный. Кажется, что деньги и есть восстановление. Выделили средства — значит, через некоторое время появятся завод, дом, дорога или электростанция.
Но сами по себе деньги ничего не строят.
Даже для восстановления одного завода недостаточно получить перевод на банковский счёт. Нужны инженеры, рабочие, проектировщики, строительная техника, оборудование. Нужна энергия. Нужны поставщики. Нужен человек, который знает, что именно этот завод будет выпускать и кому потом понадобится его продукция.
Нужны люди, способные всем этим управлять.
А главное — нужна страна, в которой результат работы важнее возможности украсть часть выделенных средств.
Коррупция на Украине давно перестала быть отдельным недостатком. Это не просто несколько плохих чиновников, которых можно заменить хорошими.
Она стала способом существования политического класса.
Чиновник приходит во власть не обязательно для того, чтобы что-то построить. Нередко он приходит туда потому, что рядом проходят деньги, имущество, разрешения и государственные контракты.
Потом такой человек покидает страну и живёт за границей на уровне, совершенно не соответствующем его официальным доходам. Общество видит это и почти уже не удивляется.
Именно это, пожалуй, страшнее всего.
Когда люди перестают удивляться воровству, они признают его естественным устройством государства.
Можно выделить миллиарды. Но если в стране нет кадров, работающей промышленной среды и власти, способной отвечать за результат, деньги растворятся. Часть украдут, часть уйдёт на бесконечные проекты и консультации, часть будет потрачена на объекты, которые некому обслуживать.
Деньги — это возможность.
Но восстановление начинается не с денег. Оно начинается с людей и с порядка, при котором строить выгоднее, чем разворовывать строительство.
Такого порядка пока не видно.
После войны
Существует ещё одна иллюзия: война закончится — и вместе с ней закончится беда.
Но окончание стрельбы не возвращает общество в исходное состояние.
За годы войны по стране разошлось огромное количество оружия. Появились люди, привыкшие жить с оружием, подчиняться своим командирам и решать вопросы силой. Сформировались подразделения со своей историей, внутренними связями и собственным пониманием справедливости.
Можно объявить демобилизацию. Можно потребовать сдать автоматы.
Но человек, который несколько лет жил на войне, не превращается за один день в мирного гражданина только потому, что правительство подписало документ.
Куда он вернётся?
На закрытый завод? В разрушенный дом? В город, где нет работы? В общество, которое уже успело разделить людей на героев, уклонистов, правильных и неправильных граждан?
И кто убедит его сдать оружие, если он не доверяет государству, полиции и суду?
После войны неизбежно начнётся борьба за деньги восстановления, собственность, влияние, должности. В этой борьбе встретятся бывшие военные, политические группы, местные власти, криминал и люди, привыкшие считать оружие последним доводом.
Возможно, центральная власть сумеет удержать ситуацию. Возможно, возникнет новая система управления.
Но надежда на то, что миллионы вооружённых и травмированных людей просто разойдутся по домам и начнут прежнюю жизнь, не имеет ничего общего с реальностью.
Прежней жизни уже нет.
И общего представления о том, какой должна быть новая, тоже нет.
Четыре тысячи гривен
Мой дядя живёт в Кременчуге. Получает около четырёх тысяч гривен.
Я не знаю, каким искусством нужно обладать, чтобы при нынешних ценах на эти деньги жить. Вероятно, нужно научиться не болеть, почти не есть, не покупать одежду и не иметь никаких неожиданных расходов.
На бумаге государство существует.
Оно собирает налоги, принимает законы, назначает министров, выступает на международных конференциях.
Но что означает это государство для конкретного пожилого человека, которому оставили сумму, недостаточную для нормальной жизни?
Можно сколько угодно говорить о суверенитете и исторической миссии. Человеку всё равно нужно покупать еду и лекарства.
Страна исчезает не только тогда, когда теряет территорию.
Она исчезает, когда перестаёт быть общим делом и превращается в пространство, из которого одни извлекают деньги, другие бегут, а третьим предлагают терпеть ради великого будущего.
Исчезает, когда политический класс связывает собственное будущее с заграницей, а обычному человеку объясняет, что его бедность — необходимая плата за правильный исторический выбор.
Исчезает, когда сосед перестаёт быть соседом и становится носителем неправильного языка, неправильной памяти или недостаточно правильной любви к государству.
Исчезает, когда вместо хозяйства остаются программы восстановления, вместо общей истории — набор взаимных обвинений, а вместо идеи будущего — ненависть к прошлому.
Страна, которой уже нет
Я понимаю, почему фраза «Украины не будет» вызывает возражение.
На карте Украина есть. Существует власть. Есть армия. Есть миллионы людей, готовых защищать её и связывающих с ней своё будущее.
Но я говорю о другой Украине.
О стране, где Днепропетровск, Кременчуг, Харьков, Одесса, Киев, Донецк и Львов могли оставаться разными, не превращая различие во вражду.
О стране, где русский язык не делал человека подозрительным, а память о советском прошлом не требовалось оправдывать.
О стране, где завод связывал города сильнее, чем политический лозунг их разделял.
Этой Украины больше нет.
Возможно, после войны возникнет другое государство. С другими границами, другим населением, другой экономикой и другим представлением о собственной истории. Возможно, оно окажется жизнеспособным. Возможно, сумеет выработать новый общественный договор.
Но восстановить прежнюю страну одними деньгами невозможно.
Нельзя купить утраченное доверие. Нельзя строительной техникой восстановить общую память. Нельзя иностранным кредитом вернуть миллионы уехавших людей и заставить тех, кто остался, снова считать друг друга своими.
Украина разрушена не только снаружи.
Она много лет разрушала себя изнутри: разрывала хозяйственные связи, искала внешнего виновника, делила граждан по языку и памяти, поднимала радикалов в герои, заменяла собственное будущее ожиданием чужой помощи.
Война довела этот процесс до конца.
Поэтому, когда я говорю, что Украины не будет, я не предсказываю исчезновение названия.
Название, возможно, сохранится.
Я говорю о стране, которая когда-то была моей родиной и общим домом для очень разных людей.
Вот её, по-моему, уже нет.
Комментарии