«Вы что, хотите вернуться опять в советское “дерьмо”?» Когда я впервые увидел эту фразу, мне захотелось ответить перечислением. Рассказать о заводах, школах, больницах, дворцах культуры. Пройти по знакомому городу и спросить: вот это было «дерьмом»? А это? А жизнь людей, которые здесь учились, работали, растили детей?
Но перечисление само по себе ничего не объясняет. Оно легко превращается в отчёт о достижениях народного хозяйства. Заводов было столько-то, школ столько-то, больниц столько-то. Всё верно — и всё равно мимо главного.
Главное не только в том, что было разрушено. Главное — что произошло с человеком, который согласился назвать презрительным словом жизнь собственных родителей, город своего детства и страну, которой ещё недавно присягал.
Для меня этот вопрос начинается с Кременчуга. Не со статистики. С вокзала.
Я помню поезд Новосибирск — Одесса, на котором мы приезжали в город. Помню локомотивы, движение на путях, встречавших нас бабушку и дядю. Вокзал был первой точкой Кременчуга. Потом появлялись улицы, парк, Днепр и мост.
По Крюковскому мосту шли поезда на юг. Они были частью городского пейзажа и одновременно напоминали, что город связан с огромным пространством. Тогда ребёнок не знал выражения «единая хозяйственная система». Просто поезд приходил из Новосибирска и уходил дальше в Одессу. Это казалось естественным.
Прежний Кременчуг
Кременчуг моего детства был большим промышленным городом. Работали КрАЗ, Крюковский вагоностроительный завод, «Кредмаш», сталелитейный и колёсный заводы, нефтеперерабатывающий комплекс.
Названия предприятий не требовалось специально запоминать. На них работали родственники, соседи, родители школьных товарищей. Заводы присутствовали в городе не только корпусами и проходными. Вокруг них строилась жизнь.
Предприятию требовались рабочие, инженеры и техники. Их нужно было обучить. Поэтому существовали училища, техникумы, инженерное образование. Для семей строились дома, детские сады и школы. Работали больницы, поликлиники, дворцы культуры, спортивные секции и детские лагеря.
Человек заканчивал школу, получал профессию и понимал, где она понадобится. Не всем нравилось распределение, не каждый попадал туда, куда хотел. Но между учёбой и работой существовала понятная связь. Произведённый в городе грузовик, вагон или дорожная машина уходили дальше. Чужая работа продолжала твою, твоя — продолжала работу другого человека. Для этого не требовалось ежедневно произносить слова о коллективизме. Так было устроено производство.
Но жизнь в городе на этом не заканчивалась.
Я помню Приднепровский парк. Большие цветочные композиции, гладиолусы, запах цветов. Музыку, которая доносилась со стороны Дома офицеров. Рядом находилось вертолётное училище. Мой дед преподавал там самолётовождение и навигацию, дядя был курсантом.
У Днепра сидели рыбаки. По реке ходили пассажирские суда, приходили «Метеоры». На острова людей возил «Лапоть» — так его называли в городе. Был Центральный пляж, с которого открывался вид на Крюковский мост.
В летнем кинотеатре «Днепр» показывали «Фантомаса», «Большую прогулку», фильмы про индейцев. Фильм ждали, на него шли, потом о нём разговаривали. Вечером можно было зайти в кафе, купить мороженое. Позднее — выпить с дядей стакан вина и снова говорить о музыке. Среди его друзей были музыканты: гитара, фортепиано. Авиация существовала рядом с музыкой, завод — рядом с парком, работа — рядом с нормальной человеческой жизнью.
Я не хочу из этого делать советскую открытку. В городе были несправедливость, зависть, преступность, тяжёлый быт. Люди не были одной счастливой семьёй.
Но существовало общее пространство. Рабочий, инженер, военный, врач и учитель жили в одном городе и одной стране. Им не требовалось постоянно выяснять, на каком языке кто говорит, насколько правильно помнит прошлое и к какой части народа принадлежит. Различия не исчезали. Они просто ещё не были главным содержанием жизни.
Почему люди хотели перемен
Было бы нечестно утверждать, будто всё устраивало людей и они без всякой причины отказались от нормального мира. Поздняя советская система сама разрушала доверие к себе.
Дефицит был не только отсутствием нужной вещи. Он создавал унизительную зависимость от человека, который мог эту вещь «достать». Многое решалось через знакомых, личные связи, доступ к распределению. Чиновник мог разговаривать с человеком свысока, потому что за ним стояло учреждение, а у посетителя не было выбора. Официальное собрание нередко превращалось в фарс, на котором все понимали ложность произносимых слов и всё равно делали вид, что верят.
Были показуха, карьеризм, двойная мораль. Советская власть говорила о достоинстве трудового человека, но конкретному человеку могла часами доказывать его бесправие перед мелким начальником.
Люди хотели не только красивых вещей. Они хотели, чтобы с ними перестали обращаться как с просителями. Хотели свободно ездить, выбирать работу, покупать то, что им нравится, не унижаться перед товароведом, чиновником или председателем комиссии.
Это желание было справедливым.
Трагедия началась не тогда, когда люди захотели перемен и более достойной жизни. Она началась тогда, когда им объяснили: чтобы обрести достоинство, нужно отказаться от собственного прошлого. Получилось, будто свобода и память несовместимы. Будто нельзя избавиться от бюрократической лжи, не объявив ложью всю прежнюю жизнь.
1992 год
В 1992 году я служил в милиции в Днепропетровске. После распада Советского Союза возник вопрос о принятии новой присяги.
Для многих это могло выглядеть обычной служебной процедурой. Государство изменилось, появились другие символы, значит, нужно принять новые правила и продолжать службу. У человека семья, работа, зарплата. Не каждый обязан превращать административное решение в философский вопрос.
Для меня это административным вопросом не было.
Я уже давал присягу. Не начальнику, не зданию и не печати на бумаге. Стране.
Этой страны больше не существовало. Но вместе с ней не исчезал смысл произнесённых мною слов. Иначе выходило, что присяга действует лишь до следующей перемены власти: сегодня одна, завтра другая.
Я отказался принимать новую присягу и ушёл.
Не считаю это подвигом и не собираюсь судить каждого, кто тогда поступил иначе. У людей были семьи, обстоятельства, своё понимание долга. Но для меня это была первая точка, в которой распад государства прошёл не по карте, а через совесть. До этого можно было рассуждать о политике, документах, новых границах. Здесь требовался личный ответ.
Страну можно ликвидировать юридически. С данными ей словами так не получается. Во всяком случае, у меня не получилось.
Каждый отдельно
В 1990-е всё стало частным. Не только магазины, предприятия или квартиры. Частным постепенно становилось человеческое сознание.
Люди, ещё недавно связанные одним производством, оказались предоставлены самим себе. Кто-то потерял работу. Кто-то начал торговать. Кто-то возил товар. Кто-то стал посредником. Кто-то сумел получить часть того, что ещё недавно принадлежало всем.
Появилось множество людей, называвших себя бизнесменами. Среди них были настоящие предприниматели — те, кто действительно создавал новое дело. Но были и те, кто зарабатывал на разборе прежнего мира, перепродаже его частей, близости к тем, кто делил бывшее общее имущество.
Дело не в том, что частная собственность или торговля сами по себе безнравственны. Изменились отношения между людьми.
Раньше человек мог ругать директора, завод, министерство и всю систему, но всё же понимал: существует нечто общее. Теперь главным стал вопрос личного спасения. Потом — личного успеха. Не «что будет с нашим заводом», а «как выжить мне». Не «что останется от города», а «почему сосед успел получить больше».
Так происходила приватизация сознания: общее дело исчезало, а вместе с ним слабела привычка чувствовать ответственность за целое. Человек, который больше ни с кем не связан общим трудом и общей целью, гораздо легче принимает мысль, что общей истории тоже не существует.
Стать чужими собственному прошлому
Людям продали идею, что можно стать чужими своему прошлому и когда-нибудь стать своими в чужом будущем.
Речь шла не только о более высоком уровне жизни. Людям предлагали новое положение в мире: перестать принадлежать к советскому и русскому историческому пространству и войти в другое — престижное, успешное, признанное правильным.
Но для этого прежняя принадлежность должна была стать постыдной.
Сначала говорили о недостатках советской системы. Затем вся страна стала описываться как историческая ошибка. Общий язык — как следствие насилия. Совместно построенная промышленность — как эксплуатация. Общая Победа — как чужой политический миф.
Так справедливое недовольство бюрократией, дефицитом и ложью постепенно перенесли на всю прожитую жизнь. Люди думали, что выбрасывают мёртвую оболочку. Вместе с ней выбросили то, что мёртвым не было: родство, человеческие связи, общий труд, благодарность к предыдущим поколениям.
И здесь понадобились другие герои.
Бандера, Шухевич и деятели связанных с ними националистических движений не принадлежали живой исторической памяти Кременчуга. Они не строили этот город, не создавали его предприятия, школы и больницы. Их традиция возникла в совершенно другой исторической среде. Но именно поэтому она оказалась удобной для окончательного разрыва.
Эти фигуры представляли непримиримую борьбу с Советским Союзом и Россией. Их методы, идеология, союзники и связанные с движением преступления можно было отодвинуть на второй план. Оставалась короткая формула: боролись за независимость.
Однако сама борьба против СССР не является автоматическим нравственным достоинством. Против него сражались разные силы, в том числе такие, героизация которых привела бы к очевидному абсурду. Выбор этих фигур объяснялся не тем, что они были лучшими людьми прошлого. Они требовались как доказательство того, что общей истории якобы никогда не существовало, а вражда была естественным состоянием.
Так новая политика обзаводилась собственной старой легендой.
Почему это приняли
Было бы удобно объяснить всё действиями политиков, олигархов, националистов или внешних государств. Но без участия обычных людей такой поворот не состоялся бы.
Не все его приняли. Многие не соглашались. Кто-то уехал. Кто-то замкнулся в частной жизни. Кто-то решил, что история его не касается.
Но слишком многие согласились на предложенный обмен.
Одни хотели жить достойнее — и имели на это все основания. Другим нравилась возможность считать себя частью более престижного мира. Кто-то рассчитывал на личную выгоду. Кто-то устал от прошлого настолько, что уже не хотел различать в нём живое и мёртвое.
А когда обещанное будущее не наступило, признать ошибку оказалось труднее, чем окончательно объявить прежний мир враждебным. Близкий становился врагом ещё и потому, что напоминал о выборе, который не хотелось пересматривать.
Почему я называю это предательством
Я не утверждаю, что каждый житель сознательно отрёкся от своей семьи, языка и прошлого. Люди жили в разных обстоятельствах, принимали разные решения, многого не понимали и не могли изменить.
Но человеческий поступок не перестаёт иметь нравственное название только потому, что для него найдено политическое объяснение.
Есть обязанности перед родителями, близкими, людьми, которые строили твою страну. Есть память. Есть присяга. Есть благодарность.
Когда человек отказывается от всего этого ради обещания нового покровительства и более высокого положения, я не нахожу более точного слова, чем предательство.
Чтобы жить после такого выбора, приходится отрицать сам долг. Убеждать себя, что тебе ничего не дали, что тебя только угнетали, что близость была выдумкой.
Именно поэтому борьба за историю оказалась такой ожесточённой. Речь шла не только о прошлом. От его оценки зависело, кем человек считает себя сегодня.
Что выбросили вместе с системой
Люди имели основания ненавидеть позднесоветскую ложь, дефицит, показуху и унижение перед чиновником. Систему следовало менять. Возможно, к тому времени она уже почти утратила способность исправлять собственные пороки, не разрушая созданного ею мира.
Но вместе с бюрократической оболочкой выбросили намного больше.
Вокзал, на котором нас встречали бабушка и дядя. Поезд Новосибирск — Одесса. Крюковский мост. Парк, где пахли гладиолусы и играла музыка. «Метеоры» на Днепре. «Лапоть», возивший людей на острова. Завод, училище, больницу, семью — не сами здания, а существовавшую между ними связь.
Кременчуг остался на карте. В нём по-прежнему живут люди, работают предприятия и учреждения. Но прежний внутренний порядок города исчез. Работа, образование, семья, культура и память больше не складываются в одно целое.
Возможно, поэтому слово «дерьмо», брошенное в адрес той жизни, звучит так зло. Оно не столько описывает прошлое, сколько защищает человека от необходимости посмотреть назад и спросить себя, что именно было потеряно при его собственном участии.
Люди думали, что освобождаются от чужой политической системы.
А выбросили часть самих себя.
Комментарии