Часть первая. Страна. Утрата доверия
Можно ли назвать предателями всех людей, которые вышли на Майдан?
Можно. Это проще всего. Посмотреть на то, чем всё закончилось, провести прямую линию назад — и объявить виновным каждого, кто когда-то стоял на площади, носил туда чай, кричал лозунги или просто радовался падению Януковича.
Только такая простота ничего не объясняет.
Человек отвечает за свои поступки, но поступок нельзя понять, если вырвать его из той жизни, которая к нему привела. Искреннее стремление к справедливости ещё не гарантирует правильности выбранного пути. Можно честно хотеть добра и ошибиться в средствах, союзниках, последствиях. Можно бороться против унижения и в результате помочь построить государство, унижающее человека ещё сильнее.
Поэтому история Майдана начинается не на площади. Она начинается гораздо раньше — с постепенной утраты доверия к стране, которую человек всё ещё называл родиной.
Страна. Утрата доверия
После распада Советского Союза Украина получила всё. И даже больше.
У неё была промышленность, научная и инженерная школа, образование, сельское хозяйство, транспорт, крупные предприятия. Были города, построенные вокруг заводов, институтов, портов и военных училищ. Были миллионы людей, привыкших считать свою работу частью чего-то общего.
Независимость для многих означала не разрушение этого наследства. Наоборот. Казалось, что теперь Украина сможет распорядиться им разумнее. Не Москва будет решать, что и где строить, кому подчиняться и куда отправлять продукцию. Своя власть, своя страна, свои решения. Вот теперь-то, думали люди, и начнём жить нормально.
Но нормально не получилось.
Распались общие производственные цепочки, исчезали рынки, предприятия переходили в частные руки, останавливались или медленно умирали. Где-то производство действительно устарело. Где-то не выдержало новых условий. Где-то завод просто растащили люди, которым было выгоднее продать его по частям, чем сохранить.
Причины были разные. Для человека результат оставался одним: его профессия, знания и годы труда вдруг перестали быть нужны.
Инженер шёл торговать. Учитель искал, где ещё заработать. Врач жил на зарплату, которая сама по себе была издевательством над его квалификацией. Рабочий, ещё недавно считавший себя частью большого производства, обнаруживал, что теперь он просто лишний.
А рядом росли состояния, происхождение которых никак не было связано ни с трудом, ни со знаниями, ни с пользой для общества.
Государственная собственность переходила к немногим. Не к самым способным — чаще к тем, кто имел доступ к власти, информации и нужным подписям. Чиновник превращался в хозяина входа. Без него ничего не решалось. Надо было идти, просить, договариваться, платить. И так по кругу.
Президенты менялись, партии перекрашивались, избирателю снова обещали начать всё сначала. А потом оказывалось, что новый руководитель довольно быстро обжился в той же системе. Она не была каким-то чудовищем без лица, которое мешало хорошим людям творить добро. Её создавали и поддерживали вполне конкретные люди. Им было удобно.
Коррупция стала не нарушением порядка, а самим порядком.
Можно было честно жить, работать, растить детей. Но честность всё меньше влияла на результат. За официальными правилами действовали другие. И вот они-то решали всё.
Это было не только обнищание. Бедность люди иногда переносят до удивления стойко. Гораздо хуже другое: ощущение, что твой труд ничего не значит и что государство вообще не понимает, зачем ты ему нужен.
Будущее становилось всё более мутным. Зато прошлое обсуждали до дури.
Если нормальную страну не удалось построить, значит, мешало неправильное наследство. Не та память. Не тот язык. Не те герои. Не те люди жили на этой земле.
Не сумев объяснить, что будет построено завтра, государство всё настойчивее рассказывало человеку, почему он должен стыдиться собственного прошлого.
И постепенно Украина становилась странной смесью родного и чужого. Здесь оставались дом, родители, друзья, привычные улицы. Но государство, построенное на этой земле, переставало ощущаться своим.
Люди не обязательно собирались уезжать. Они просто больше не верили, что страна когда-нибудь снова станет домом.
К 2013 году эта жизнь людям осточертела. Спасение начали искать снаружи. По старой формуле: «заграница нам поможет».
Европа как обещание
Слово «Европа» постепенно перестало означать конкретное объединение государств со своими интересами, бюрократией, кризисами и жёстким прагматизмом. Оно стало коротким названием нормальной жизни.
Я не думаю, что люди в большинстве своём мечтали о внезапном богатстве. Им хотелось работать и понимать, что труд ещё чего-то стоит. Не кланяться каждому мелкому начальнику. Не зависеть от взятки, знакомства или телефонного звонка. Хотелось перестать чувствовать себя просителями в собственной стране.
Это были нормальные желания. Без них вообще невозможно общество.
Человек может долго терпеть бедность, если видит направление движения и понимает, ради чего старается. Украина годами приучала своих граждан к обратному: честный труд не гарантировал устойчивости, образование не давало уважения, а государство не могло толком сказать, каким оно собирается стать хотя бы через десять лет.
И вот тогда возникла Европа. Сначала как сравнение. Потом как надежда. А под конец почти как средство спасения.
Там, как представлялось, чиновник ограничен законом. Там суд существует не только для людей с деньгами и связями. Там государство не может бесконечно распоряжаться человеком.
Насколько этот образ соответствовал настоящей европейской жизни — уже другой вопрос. Но для человека, потерявшего доверие к собственной стране, он был убедителен именно своей удалённостью. Всё хорошее находилось там. Всё плохое — здесь.
Европу не требовалось подробно знать. Чем меньше о ней знали, тем легче было поместить туда всё, чего не хватало дома.
Ведь не ради тарифов, квот и технических регламентов люди выходили на площадь. Соглашение об ассоциации превращалось в дверь. Казалось, стоит её открыть — и жизнь начнёт подчиняться другим правилам.
Но соглашение не было членством в Европейском союзе. И уж тем более оно не являлось готовым государственным устройством, которое можно привезти, распаковать и установить.
Оно могло потребовать реформ, изменений законодательства, перестройки экономики. Но не могло вместо общества уничтожить коррупционные связи, сделать суд независимым или заставить чиновника уважать человека.
Внутри Украины всё равно оставались те же люди, те же группы влияния, та же собственность и те же привычки. Можно поменять политический язык, вывески и внешнее направление. От этого чиновник не становится честнее, а собственник — ответственнее.
Честное государство нельзя получить готовым. Его приходится строить самому. Долго, тяжело, без красивой даты, после которой всё вдруг стало хорошо.
Но ждать уже не хотелось. Сколько можно?
Люди слишком долго слышали обещания. Надежда на постепенные перемены выгорела. Хотелось остаться в своём доме, на своей улице, среди привычных людей — и однажды проснуться уже в другой жизни.
Я не хочу смеяться над этим желанием. В нём была обычная человеческая потребность в достоинстве.
Но там же сидела и ошибка: нормальную жизнь связали не с тем, что страна должна сделать с собой, а с тем, к какому внешнему миру она примкнёт.
Европейский выбор постепенно перестал быть предметом расчёта и спора. Его сделали нравственной границей.
Поддерживаешь — значит, современный, свободный, правильный. Сомневаешься — начинай оправдываться. Не отстал ли ты? Не зависишь ли от России? Достаточно ли вообще любишь Украину?
С людьми уже не требовалось спорить по существу. Достаточно было определить, к какому лагерю они относятся.
На Майдане эта логика получила огромную силу. Движение, начавшееся вокруг конкретного решения власти, стало говорить от имени всей Украины.
Но Украина не была однородной.
Миллионы людей на юге и востоке иначе воспринимали Россию, советское прошлое, собственный язык и историю семьи. Они не считали свою культурную принадлежность временной ошибкой, которую теперь следует исправить.
Их несогласие ещё не означало любви к Януковичу. Человек мог презирать власть и одновременно не принимать Майдан. Мог хотеть перемен, но не считать, что одна площадь получила право решать за всю страну.
Это различие быстро исчезало.
Не поддерживаешь Майдан — значит, защищаешь Януковича. Сомневаешься в европейском курсе — выбираешь Россию. Не готов отказаться от своей памяти — мешаешь рождению новой Украины.
Политики быстро поняли ценность такого разделения. Человеческое недовольство давало им то, чего невозможно было получить на обычных выборах: право объявить власть не просто плохой, а недопустимой.
Вместе с нею недопустимыми становились и люди, не принимавшие предложенный путь.
Я не утверждаю, что каждый оппозиционный политик заранее видел будущую катастрофу или сознательно хотел её. Но интересы политиков и надежды площади совпадали лишь до момента победы.
Люди хотели справедливого государства. Политики решали, кому это государство достанется.
Не были нейтральны и западные страны.
Они не создали украинское недовольство. Его не привезли в чемоданах и не раздали вместе с печеньем. Невозможно вывести сотни тысяч людей на улицу, если внутри общества нет собственной боли.
Но если боль уже есть, с ней можно работать.
Когда Виктория Нуланд появилась на Майдане и стала раздавать еду, дело было не в печенье. Представитель чужого государства открыто показал, какую сторону внутреннего конфликта поддерживает.
Запад решал свои задачи. Украина была большой страной, тесно связанной с Россией промышленностью, историей, языком и миллионами семейных отношений. Её политический отрыв ослаблял эти связи и расширял западное влияние.
Для этого не требуется искать единый тайный план. Большие государства поддерживают то, что делает их сильнее, а соперника слабее. Так было всегда.
Обычный человек на Майдане мог искренне хотеть только одного: чтобы его перестали унижать и обманывать.
Но искренность намерения ещё не определяет смысл события. Массовое движение может начаться с одной целью, а закончиться совсем другим.
И это не снимает ответственности полностью. Ломая существующий порядок, человек не обязан видеть всё будущее. Но он обязан хотя бы подумать, кто придёт после победы и что произойдёт с теми, кто эту победу не признает.
Украина была слишком разной, чтобы одна её часть могла без последствий объявить себя всей страной.
Продолжение: «Майдан. Предательство или отчаяние? Часть вторая. Победа. Крым. Донбасс»
Комментарии