Часть вторая. Победа. Крым. Донбасс
Начало: «Часть первая. Страна. Утрата доверия»
В первой части речь шла о том, почему Украина постепенно переставала ощущаться домом и почему Европа стала для многих людей обещанием готовой нормальной жизни. Но победа Майдана сразу поставила другой вопрос: кто теперь получил право говорить от имени всей страны?
Победа
Конституцию Украины никто официально не отменял. Верховная рада продолжала работать, назначать выборы и формировать новые органы власти.
Но слово «самоустранился», которым объяснили прекращение полномочий Януковича, слишком удобно. За ним спрятали реальное происшедшее.
Янукович не подавал в отставку. Он не заявлял, что больше не считает себя президентом. Он бежал.
Бежал тогда, когда власть потеряла контроль над столицей, президентские объекты переходили в руки протестующих, а угроза стала уже не политической, а личной.
Накануне было подписано соглашение с оппозицией. Оно предусматривало досрочные выборы и прекращение насилия. Можно спорить, не захотел Янукович или уже не мог пустить в ход всё, что ещё оставалось у государства. Но попытка окончательно решить вопрос силой означала бы новое кровопролитие.
Я не собираюсь делать из него героя. Его аппарат разваливался, партия разбегалась, силовые структуры колебались. Но и рассказывать, будто президент просто бросил обязанности и куда-то исчез без причины, — неправда.
Он не самоустранился. Он бежал после того, как политическое соглашение перестало его защищать, а победившая улица подошла вплотную к самой власти.
После этого Верховная рада объявила, что президент неконституционным способом самоустранился от исполнения полномочий.
Такого основания для прекращения президентских полномочий Конституция не предусматривала. Импичмент по установленной процедуре тоже не проводился. Парламент действовал по логике политической необходимости: страна осталась без управляемого президента, и власть надо было кому-то брать.
Это можно понять. Но понимание не превращает чрезвычайное решение в нормальную конституционную процедуру.
В Киеве возникла новая власть. Она была реальной — принимала решения, контролировала учреждения, назначила выборы. Но конституционная непрерывность была сломана.
И вот тут возник вопрос, который победители предпочитали не слышать.
Если Киев получил право отступить от Конституции ради политической необходимости, почему Крым и другие несогласные регионы обязаны были безусловно подчиниться порядку, который только что нарушила столица?
Это не значит, что после решения Рады любой регион автоматически получил законное право делать всё, что захочет. Но прежней ясности уже не существовало.
Государство раскололось не только политически. Оно раскололось в понимании того, кто теперь вообще имеет право говорить от его имени.
Крым
Крым не был обычной украинской областью, которую за несколько недель изменили российские телеканалы.
Его противоречие с украинской государственностью возникло не в феврале 2014 года. Оно существовало десятилетиями.
Передача полуострова из Российской Федерации в Украинскую ССР изменила административную границу между двумя республиками одного государства. Советский Союз оставался единым. Армия была общей, Черноморский флот — советским, а границы между республиками мало походили на будущие государственные рубежи.
После распада СССР эта административная линия вдруг стала настоящей границей. И старое решение получило совсем другой смысл.
Мой отец родился в Крыму. Он был евреем, и это здесь важно. Его отношение к полуострову нельзя объяснить этническим русским национализмом.
Но Крым он всегда воспринимал как часть русского исторического и культурного пространства. Передачу полуострова Украине переживал тяжело и называл её миной замедленного действия. Говорил: когда-нибудь она обязательно взорвётся.
Я не могу превратить слова своего отца в доказательство мнения всего Крыма. Но они доказывают другое: это ощущение не родилось за несколько недель 2014 года. Оно жило давно — в семьях, в языке, в отношении к Севастополю и к собственной истории.
Севастополь называли городом русской славы не ради удачного лозунга. За этими словами стояли Черноморский флот, оборона города, кладбища, памятники, память нескольких поколений.
Человек мог быть русским, украинцем, евреем, греком, армянином — и считать эту историю своей.
Крым был многонациональным. Там жили крымские татары со своей тяжёлой памятью, русские, украинцы и представители многих других народов.
Но общей средой полуострова был русский язык. На нём говорили люди разного происхождения. Он не определял национальность — он показывал культурное пространство, в котором человек жил.
И почти сразу после победы Майдана Верховная рада проголосовала за отмену закона о региональных языках.
Отмена тогда не вступила в силу. Турчинов её не подписал. Русский язык в феврале 2014 года никто одним указом не запретил.
Но людям важны не только вступившие в силу бумаги. Важен сигнал.
Новая власть ещё толком не встала на ноги, ещё не доказала регионам свою законность, а уже взялась за языковой компромисс, который был особенно важен для Крыма, юга и востока.
Можно сколько угодно объяснять, что голосование было преждевременным или неправильно понятым. Человек, и без того считавший новую власть чужой, увидел именно то, чего боялся: сначала его перестали спрашивать о будущем страны, а потом добрались до его языка.
В дальнейшем русский язык не запретили одним решением. Его начали постепенно выдавливать из законного общественного пространства. И всё чаще отношение к нему связывали с отношением к России и политической надёжностью человека.
Поддерживать украинский язык — естественное право государства. Но поддержка превращается в насилие, когда миллионам людей предлагают отступиться от собственного языка или оправдываться за него.
То же происходило с историей. От человека ждали уже не просто соблюдения законов. От него требовали изменить отношение к собственной семье, памяти и прошлому.
В Крыму это воспринималось не как отвлечённый спор историков.
Полуостров видел, как сменилась власть. Слышал угрозы радикалов. Прозвучали и слова о «поезде дружбы», который может приехать наводить порядок.
Доказанного вооружённого поезда, ехавшего захватывать Крым, не было. Но угрозе не обязательно осуществиться, чтобы люди испугались. В той обстановке подобные слова звучали уже не как болтовня.
Что случилось бы без вмешательства России?
Точно не знает никто. Нельзя честно назвать число возможных жертв и объявить войну неизбежной.
Но основания для неё были. Значительная часть населения не принимала новую киевскую власть. Киев не собирался отказываться от полуострова. Националистические силы требовали пресечь сепаратизм. Силовые структуры раскалывались, жители создавали свои отряды.
Попытка силой вернуть Крым под контроль Киева могла очень быстро превратиться в войну.
Донбасс потом показал, что это предположение было не такой уж фантазией.
Россия сыграла решающую силовую роль. Без её военного и политического присутствия события пошли бы иначе. Делать вид, что всё произошло само собой, было бы нечестно.
Но ещё более нечестно утверждать, что до появления российских военных в Крыму не существовало массового стремления вернуться в Россию.
Россия не придумала историческую принадлежность полуострова. Она сделала возможным решение, к которому значительная часть населения Крыма была давно внутренне готова.
Международного признания это решение не получило. Большинство государств продолжило считать Крым частью Украины.
Это юридическая и политическая реальность.
Но для меня она не исчерпывает нравственный вопрос. Речь шла не только о линии на карте. Нужно было выбирать между сохранением прежней границы любой ценой и волей людей, не принимавших новую власть и считавших Россию своим историческим пространством.
Я считаю, что возвращение Крыма в Россию предотвратило многолетнюю войну на полуострове.
В Крыму были люди, не желавшие присоединения. Были украинцы, для которых произошедшее стало утратой страны. Были крымские татары, имевшие свои причины опасаться российского государства. Их нельзя вычеркнуть ради удобного единогласия.
Но и сводить всё к внешнему захвату территории нельзя.
Крымский конфликт имел историческую глубину, внутреннюю поддержку и свою логику. Россия решила его быстро, силой и в свою пользу. И именно быстрота решения не позволила полуострову превратиться в многолетний фронт.
Донбасс. Война, которую оставили на потом
В Донбассе получилось иначе.
Его жители тоже не приняли новую Украину. Но окончательного решения не последовало.
Киев считал эту территорию своей и начал возвращать её силой. Россия поддерживала сопротивление, но долгие годы не включала республики в свой состав. Получилось странное состояние — уже не мир, но ещё как будто не окончательная война.
Стреляли, потом договаривались. Снова стреляли. Опять объявляли перемирие.
Подписывались бумаги, произносились правильные слова, а линия фронта оставалась там же.
Главный вопрос никто не решил: готовы ли жители Донбасса вернуться в государство, которое после Майдана стало для них чужим, и готов ли Киев признать их право быть другими?
Минские соглашения дали время. Только время это каждая сторона использовала для себя: укрепляла позиции, перестраивала армию, получала оружие, готовилась.
Мир оставался на бумаге.
Вот это я и называю токсичной гуманностью.
Снаружи всё выглядит благородно: остановить огонь, спасти людей, дать дипломатии ещё один шанс. И в конкретный день такая пауза действительно спасает чью-то жизнь.
Но если причина войны не устранена, пауза становится отсрочкой. Стороны приходят в себя, набирают силу, и следующий взрыв оказывается страшнее.
Не переговоры увеличивают число жертв. Жертвы увеличивает подмена окончания войны управляемой паузой.
Донбасс прожил в такой паузе восемь лет. Люди погибали, дома разрушались, дети росли возле фронта. Но конфликт не доводили до решения. Его просто держали на определённой температуре.
А потом отложенный взрыв всё-таки произошёл.
И тогда стало ясно, насколько нынешняя война отличается от тех войн, которые знало моё поколение.
Продолжение: «Майдан. Предательство или отчаяние? Часть третья. Государство, которое ловит гражданина»
Комментарии