Начало: «Часть первая. Страна. Утрата доверия»
Предыдущая часть: «Часть вторая. Победа. Крым. Донбасс»
Во второй части речь шла о том, как неразрешённый конфликт в Донбассе годами сохраняли между войной и миром. Когда отложенный взрыв всё-таки произошёл, выяснилось, что современная война устроена иначе, чем те войны, которые знало моё поколение.
Война, в которой всё видно
Я провёл три с половиной года в Афганистане. Поэтому о войне сужу не только по картам и телевизору.
Афганская война была страшна неизвестностью. Не было устойчивого фронта, за которым начинался враг. Он мог быть рядом, растворяться среди мирного населения, ждать на дороге, в ущелье, за поворотом.
Мы работали практически без того объёма разведки и наблюдения, который сегодня считается обычным.
Каждый выход мог стать последним, потому что мы почти ничего не видели.
Сегодня гибнут больше не потому, что ничего не видят. Наоборот. Обе стороны видят друг друга слишком хорошо.
Спутники, беспилотники, тепловизоры, радиотехническая разведка превращают поле боя в пространство постоянного обнаружения. Машина ещё не успела спрятаться — её уже нашёл дрон. Подразделение только занимает позицию — координаты уже передают артиллерии.
Война всё меньше похожа на столкновение отдельных людей. Это работа огромной машины обнаружения и уничтожения.
Но одна вещь не изменилась.
Человека можно призвать, одеть, вооружить и поставить в строй. Нельзя приказом создать в нём готовность воевать.
В Афганистан многие ехали добровольно или по комсомольским наборам. Других отправляли потому, что у них была нужная специальность.
И вот человек, который не понимал, зачем он там находится, часто имел почти нулевую боевую ценность. Он искал место на кухне, в канцелярии, где-нибудь подальше. Некоторые сдавались, переходили границу, уходили к противнику.
Это не всегда трусость.
Человек не хочет умирать за цель, которую не считает своей.
У меня есть жёсткая фраза: «Профессия офицера — умирать».
Не в том смысле, что офицер должен бессмысленно лезть под пулю. Смысл профессии в готовности принять риск, отвечать за людей и, если понадобится, отдать жизнь за дело, которому служишь.
Но этого нельзя требовать от каждого человека, которого поймали на улице.
Такая готовность складывается из выбора, убеждения, воспитания, чувства принадлежности.
Если государство сначала обращается с человеком как с задержанным, а потом требует от него добровольного патриотического самопожертвования, оно само разрушает основание, на котором держится армия.
Государство, которое ловит гражданина
Люди выходили на Майдан за достоинством.
Им обещали государство, которое перестанет унижать человека. Чиновник должен был отвечать перед законом, а гражданин — чувствовать себя хозяином страны.
Спустя годы государство стало ловить мужчин на улицах, заталкивать в машины, везти в ТЦК и требовать, чтобы они умерли за порядок, который когда-то обещал им свободу.
Конечно, война требует мобилизации. Государство без армии не воюет.
Но мобилизация и охота на человека — не одно и то же.
«Бусификация» возникла не как красивая пропагандистская выдумка. За словом стоят преследования, силовые задержания, избиения, незаконное удержание. Это признавали уже и украинские государственные органы.
Война многое объясняет. Но не всё оправдывает.
Государство всё больше обращается с гражданином как с ресурсом: обнаружить, учесть, доставить и отправить туда, где он сейчас нужен.
И круг замкнулся.
Человек вышел на Майдан, потому что не хотел больше унижаться перед чиновником. А через годы чиновник получил возможность распоряжаться уже не только его документами, работой или имуществом — самим его телом.
Можно силой надеть на человека форму.
Нельзя силой заставить его считать государство родиной.
Город и ответственность
Долгое время мне казалось, что разрушенная жизнь не возвращается.
Можно построить новый дом, провести воду, открыть магазин. Но прежний город всё равно исчез — вместе с людьми, связями, привычками, памятью.
Мариуполь заставляет меня относиться к этой уверенности осторожнее.
Город был страшно разрушен. Этого нельзя замазывать новыми фасадами и красивыми роликами. Погибли люди, тысячи потеряли дома, вокруг собственности и компенсаций остаются тяжёлые вопросы.
Но одновременно город восстанавливается.
Россия не просто объявила территорию своей. Она начала отвечать за неё материально: жильём, дорогами, школами, коммунальными сетями, транспортом.
Я не хочу делать из Мариуполя рекламную картинку. Новые дома не отменяют погибших и не возвращают прежнюю жизнь.
Но жизнь вообще не возвращается буквально. Она собирается заново.
И собирается там, где государство отвечает не лозунгом, а домом, водой, дорогой и школой.
Вот здесь надо вернуться к тому человеку, который в 2013 году поверил в Майдан.
Он ведь хотел именно этого — нормальной, человеческой жизни. Хотел знать, что государство не только требует, но и отвечает.
Майдан обещал, что достаточно выбрать правильное направление, порвать с неправильным прошлым — и достоинство придёт следом.
Но государство начинается не с названия политического курса и не с флага над зданием.
Оно начинается с ответственности за человека под этим флагом.
Предательство или отчаяние?
Так можно ли назвать предателями всех людей, которые вышли на Майдан?
Нет.
Для многих это было отчаяние. Люди устали жить без справедливости, без уважения к труду и без понятного будущего. Они хотели достоинства и поверили, что его можно получить через присоединение к другой системе.
Их ошибка была не в желании жить лучше.
Ошибка была в том, что нормальную жизнь приняли за готовую вещь, которую принесёт новый политический курс.
Они не заметили, как их надежда стала инструментом политиков, рвавшихся к власти, и внешних сил, решавших свои задачи.
Не заметили, как право протестовать против плохого государства превратилось в право одной части страны говорить за всех. Как политическое несогласие сделалось признаком неправильного языка, памяти или национальности.
Это объясняет поступок. Но не освобождает от ответственности навсегда.
В какой-то момент человек обязан увидеть, что его мечтой пользуются. Что под именем свободы уже требуют подчинения. Что достоинство обещано только правильным гражданам, а остальные должны замолчать, уехать, отказаться от своей памяти или отправиться умирать.
Вот там проходит граница между ошибкой и предательством.
Предательство начинается не обязательно тогда, когда человек впервые выходит на площадь.
Оно начинается тогда, когда он видит, что его победа лишает другого человека права на дом, язык и жизнь, — и принимает это как нормальную цену.
Поэтому история Майдана для меня не является историей миллионов сознательных предателей.
Майдан начался как отчаяние людей.
Но закончился он предательством их надежд.
Комментарии