Недавно в ФБ промелькнул комментарий, который описывает текущую социальную механику точнее, чем все политологические отчёты вместе взятые. Возмущённая мать жаловалась на несправедливость: её сын хотел устроиться на работу в ТЦК, но вместо этого его отловили и отправили на фронт.
В этой короткой фразе заложен весь смысл происходящего сегодня социального коллапса. Иллюзия того, что улицы ненавидят ТЦК по идеологическим или моральным соображениям, рассыпается в пыль. Люди не против самой системы утилизации. Их возмущает лишь то, что им не досталось в ней места с правами администратора.
Именно на этом желании оказаться по другую сторону насилия и строится механизм. Когда центральный государственный аппарат перестаёт справляться с маршрутизацией мобилизационного ресурса, он принимает циничное, но эффективное архитектурное решение: сбрасывает насилие на низовой уровень. Формируется горизонтальная сеть, где вчерашним соседям выдают форму, а вместе с ней — негласный договор: твоя личная физическая неприкосновенность напрямую зависит от того, скольких людей ты сможешь затолкать в бус. Это не идеология. Это чистый биологический инстинкт самосохранения, встроенный в государственный регламент.
Я наблюдал запуск этого механизма ещё тридцать лет назад.
Днепропетровск, 1992 год. Управление внутренних дел. Нам предлагают принять новую, украинскую присягу. Многие из нас отказываются и пишут рапорты на увольнение. В тот же день я захожу в туалет покурить. Следом заходят два сержанта патрульно-постовой службы — мои бывшие подчинённые, с которыми до этого момента у нас были абсолютно ровные рабочие отношения. Меня избивают так, что следующие несколько дней я мочусь кровью.
В их действиях не было ни политики, ни национальной идеи, ни исторической обиды. Всё работало на уровне базовой физики. Центральный аппарат только что снял с меня статус «своего», обнулил мою защиту и негласно выдал им лицензию на насилие. Обиды, накопившиеся за время моего старшинства в звании и должности, мгновенно конвертировались в физическое превосходство. Прежняя ровность отношений этому не помешала: как только государство даёт отмашку и гарантирует безнаказанность, низовой узел системы с радостью превращается в карателя.
Сотрудники нынешних ТЦК работают на том же самом топливе. Власть тупо закрывает глаза на насилие, и они упиваются им, покупая свою жизнь за счёт жизней других. Они уверены, что вытянули счастливый билет: встроились в систему и тем самым обеспечили себе безопасность.
Но у любой каннибальской архитектуры есть математический предел. И судьба одного из тех сержантов замкнула для меня эту историю.
Спустя долгие годы, от своего бывшего сослуживца, я узнал, что стало с одним из тех, кто вымещал на мне свою злобу в девяносто втором. Система, которой он тогда с таким удовольствием присягнул, добралась и до него. В возрасте шестидесяти лет он был мобилизован тем самым ТЦК и через несколько дней погиб на фронте. Не знаю, правда это или нет, но радости я не испытал.
Здесь нет никакой кармы, мистики или божественного возмездия. Это обычное распределение биоресурса. Люди, стоящие у рубильника мясорубки, наивно полагают, что стали частью правящего класса. Но для системы они остаются таким же расходным материалом, просто с отложенным сроком утилизации. Когда кормовая база на улицах иссякает, алгоритм начинает перерабатывать собственных низовых администраторов.
Системе абсолютно плевать, кого превращать в статистику. Безопасность, купленная за счёт участия в чужом уничтожении, длится ровно до тех пор, пока государству не понадобится твоё собственное мясо.
Комментарии